беспокойство о завтрашнем дне, стольким ученым отравившие жизнь, не коснулись его.
Счеты свои с издательствами, расходы по дому он вел очень внимательно и точно, стараясь не выходить из намеченных рамок. В конце каждого года подводил итоги прихода, расхода и определял, каковы его средства.
Была это скупость? Нет, это была разумная бережливость трудового человека, понимающего цену деньгам и желающего с пользой тратить их. Скупым Дарвин не был. Он не раз субсидировал нуждающихся ученых, а под конец жизни ассигновал значительную часть своих средств на составление списка всех известных видов растений.
Но, вероятно, Дарвин сознавал, что человек с его средствами и именем мог бы оказать людям большую помощь. В его автобиографии есть такое замечание: «Я думаю, правильно поступил, посвятив свою жизнь науке. Я не чувствую за собой какого-нибудь крупного греха, но я часто жалел, что не оказал моим ближним больше непосредственного добра».
В семье
Дети подрастали. Сад и дом часто оживлялся их веселым смехом.
Дарвин был нежным, любящим отцом и хорошим воспитателем.
Первый же ребенок, родившийся еще в Лондоне, пробудил в нем пылкое отцовское чувство. То он нежно носил младенца на руках и лаской утешал его, то всматривался в игру выражений на детском личике и записывал свои наблюдения, переходя к роли наблюдателя. В записную книжку он записывал разные словечки своих маленьких детей и тщательно наблюдал за психическим их развитием, вел записи и использовал потом их в своих научных трудах. Когда дети заболевали, отец превращался в терпеливую сиделку.
Чарлз и Эмма Дарвины рано начинали приучать детей к труду. Дети помогали отцу в проведении опытов. Позднее старшие правили корректуру, выполняли поручения отца в библиотеках и музеях.
Авторитет отца среди детей был очень велик. Мысль об ослушании его или матери даже в голову не приходила. И в то же время Дарвин пользовался полным доверием своих детей.
Одна из его дочерей вспоминала о характерной черте его обращения с детьми — уважении к их свободе, к их личности. «Отец всегда давал нам чувствовать, — говорила она, — что наши взгляды и мысли ценны для него…»
Он входил во все интересы детей, играл с ними, рассказывал и читал. На прогулках учил их собирать и определять насекомых. Дарвин не наказывал детей. Когда однажды Френсис в чем-то проявил непослушание и отец пожурил его, мальчиком овладело ужасное уныние. И отец постарался утешить его лаской.
Он был очень добрым к детям. Им позволялось делать настоящие набеги в его кабинет. Пластырь, веревку, булавки, ножницы, линейки, молотки и многие другие очень важные для детей предметы — все можно было найти в кабинете отца.
«Мы, правда, немножко стеснялись входить в рабочие часы, но, однако, делали это. Помню его терпеливый взгляд, когда он сказал раз: „Не можете ли вы больше не ходить сюда, уж и так довольно мне мешали“».
«Мое самое раннее воспоминание, — говорит его дочь, — это восхищение, которое нам доставляла его игра с нами. Невозможно передать, как восхитительны были его отношения к семье, и в то время, когда мы были еще детьми, и позднее, когда мы выросли…»
Сам Дарвин, будучи уже глубоким стариком, говорил: «Когда вы были маленькими, я радовался, играл с вами и теперь с сожалением думаю о том, что эти дни никогда не вернутся».
Жена Дарвина во всем была его верным, заботливым другом. Она ухаживала за ним в периоды приступов болезни, смягчая страдания больного душевной лаской.
Всегда рядом с мужем, готовая прийти на помощь, если вдруг он почувствует себя плохо, она довела до подлинного искусства свои заботы о нем.
Как только Эмма Дарвин замечала, что работа слишком утомляет мужа, она тотчас уговаривала его поехать отдохнуть куда-либо. Во всем мягкая, тут она становилась непреклонной. Начинался торг: на три или на пять дней ехать. Эмма говорила «пять», а Чарлз настаивал на трех днях.
Жена играла ему на фортепьяно. Под звуки ее игры часто обдумывал Дарвин тот или другой научный вопрос.
Эмма Дарвин перечитала мужу вслух множество романов. Чтение доставляло ему огромное удовольствие и успокоение, особенно, если роман имел счастливый конец. «Я вообще издал бы закон, — шутил Дарвин, — против романов с несчастливым окончанием». И жена подбирала романы с занимательной интригой и благополучной развязкой.
Она помогала ему вести многочисленную переписку, ставить опыты, править корректуру, всегда неизменно деятельная, простая и добрая.
С нежностью и теплотой отзывался о ней Дарвин: «Я могу утверждать, что за всю свою жизнь я не слыхал от нее ни одного слова, относительно которого я мог бы желать, чтобы оно оставалось несказанным. Ее нежнейшая симпатия ко мне никогда не ослабевала, и она переносила с удивительным терпением мои частые жалобы на болезнь и недомогание».
Сын Дарвина Френсис рассказывает, что никто, кроме матери, не знал, как тяжело бывало отцу. В течение сорока лет шла борьба с болезнью. И никто не мог так облегчать его страдания, как мать. И никто никогда не слышал жалобы или упрека с ее стороны.
«В ее присутствии, — говорит Френсис Дарвин, — он чувствовал себя счастливым, и, благодаря ей, его жизнь, которая иначе была бы омрачена тяжелыми впечатлениями, приняла характер спокойного и ясного довольства».
Неустанно, ежедневно, ежечасно скромная и нежная женщина совершала великое дело любви и долга. Совершала тихо и радостно, не догадываясь о величии своего подвига.
Да, это был настоящий подвиг! Человечество во многом обязано Эмме Дарвин, помогшей Чарлзу Дарвину довести его труд до конца!
